Неточные совпадения
— Есть у меня, пожалуй, трехмиллионная тетушка, — сказал Хлобуев, — старушка богомольная: на церкви и монастыри дает,
но помогать ближнему тугенька. А старушка очень замечательная. Прежних времен тетушка, на которую
бы взглянуть стоило. У ней
одних канареек сотни четыре. Моськи, и приживалки, и слуги, каких уж теперь нет. Меньшому из слуг будет лет шестьдесят, хоть она и зовет его: «Эй, малый!»
Если гость как-нибудь себя
не так поведет, так она за обедом прикажет обнести его блюдом. И обнесут, право.
— Трудно, Платон Михалыч, трудно! — говорил Хлобуев Платонову. —
Не можете вообразить, как трудно! Безденежье, бесхлебье, бессапожье! Трын-трава
бы это было все,
если бы был молод и
один.
Но когда все эти невзгоды станут тебя ломать под старость, а под боком жена, пятеро детей, — сгрустнется, поневоле сгрустнется…
«Я
бы ему простил, — говорил Тентетников, —
если бы эта перемена происходила
не так скоро в его лице;
но как тут же, при моих глазах, и сахар и уксус в
одно и то же время!» С этих пор он стал замечать всякий шаг.
— Э-эх, Соня! — вскрикнул он раздражительно, хотел было что-то ей возразить,
но презрительно замолчал. —
Не прерывай меня, Соня! Я хотел тебе только
одно доказать: что черт-то меня тогда потащил, а уж после того мне объяснил, что
не имел я права туда ходить, потому что я такая же точно вошь, как и все! Насмеялся он надо мной, вот я к тебе и пришел теперь! Принимай гостя!
Если б я
не вошь был, то пришел ли
бы я к тебе? Слушай: когда я тогда к старухе ходил, я только попробовать сходил… Так и знай!
— Отнюдь нет-с, и даже в некотором смысле нелепость. Я только намекнул о временном вспоможении вдове умершего на службе чиновника, —
если только будет протекция, —
но, кажется, ваш покойный родитель
не только
не выслужил срока,
но даже и
не служил совсем в последнее время.
Одним словом, надежда хоть и могла
бы быть,
но весьма эфемерная, потому никаких, в сущности, прав на вспоможение, в сем случае,
не существует, а даже напротив… А она уже и о пенсионе задумала, хе-хе-хе! Бойкая барыня!
— Потом поймешь. Разве ты
не то же сделала? Ты тоже переступила… смогла переступить. Ты на себя руки наложила, ты загубила жизнь… свою (это все равно!) Ты могла
бы жить духом и разумом, а кончишь на Сенной…
Но ты выдержать
не можешь и,
если останешься
одна, сойдешь с ума, как и я. Ты уж и теперь как помешанная; стало быть, нам вместе идти, по
одной дороге! Пойдем!
Переведя дух и прижав рукой стукавшее сердце, тут же нащупав и оправив еще раз топор, он стал осторожно и тихо подниматься на лестницу, поминутно прислушиваясь.
Но и лестница на ту пору стояла совсем пустая; все двери были заперты; никого-то
не встретилось. Во втором этаже
одна пустая квартира была, правда, растворена настежь, и в ней работали маляры,
но те и
не поглядели. Он постоял, подумал и пошел дальше. «Конечно, было
бы лучше,
если б их здесь совсем
не было,
но… над ними еще два этажа».
—
Не брани меня, Андрей, а лучше в самом деле помоги! — начал он со вздохом. — Я сам мучусь этим; и
если б ты посмотрел и послушал меня вот хоть
бы сегодня, как я сам копаю себе могилу и оплакиваю себя, у тебя
бы упрек
не сошел с языка. Все знаю, все понимаю,
но силы и воли нет. Дай мне своей воли и ума и веди меня куда хочешь. За тобой я, может быть, пойду, а
один не сдвинусь с места. Ты правду говоришь: «Теперь или никогда больше». Еще год — поздно будет!
Но все это ни к чему
не повело. Из Михея
не выработался делец и крючкотворец, хотя все старания отца и клонились к этому и, конечно, увенчались
бы успехом,
если б судьба
не разрушила замыслов старика. Михей действительно усвоил себе всю теорию отцовских бесед, оставалось только применить ее к делу,
но за смертью отца он
не успел поступить в суд и был увезен в Петербург каким-то благодетелем, который нашел ему место писца в
одном департаменте, да потом и забыл о нем.
Он
не навязывал ей ученой техники, чтоб потом, с глупейшею из хвастливостей, гордиться «ученой женой».
Если б у ней вырвалось в речи
одно слово, даже намек на эту претензию, он покраснел
бы пуще, чем когда
бы она ответила тупым взглядом неведения на обыкновенный, в области знания,
но еще недоступный для женского современного воспитания вопрос. Ему только хотелось, а ей вдвое, чтоб
не было ничего недоступного —
не ведению, а ее пониманию.
— Ну, пусть
бы я остался: что из этого? — продолжал он. — Вы, конечно, предложите мне дружбу;
но ведь она и без того моя. Я уеду, и через год, через два она все будет моя. Дружба — вещь хорошая, Ольга Сергевна, когда она — любовь между молодыми мужчиной и женщиной или воспоминание о любви между стариками.
Но Боже сохрани,
если она с
одной стороны дружба, с другой — любовь. Я знаю, что вам со мной
не скучно,
но мне-то с вами каково?
Но если бы во дни просвещения возмнили книги, учащие гаданию или суеверие проповедующие, запрещать или жечь,
не смешно ли
бы было, чтобы истина приняла жезл гонения на суеверие? чтоб истина искала на поражение заблуждения опоры власти и меча, когда вид ее
один есть наижесточайший бич на заблуждение?
— Волнует,
но нельзя оторваться, — сказала другая дама. —
Если б я была Римлянка, я
бы не пропустила ни
одного цирка.
— Ты сказал, чтобы всё было, как было. Я понимаю, что это значит.
Но послушай: мы ровесники, может быть, ты больше числом знал женщин, чем я. — Улыбка и жесты Серпуховского говорили, что Вронский
не должен бояться, что он нежно и осторожно дотронется до больного места. —
Но я женат, и поверь, что, узнав
одну свою жену (как кто-то писал), которую ты любишь, ты лучше узнаешь всех женщин, чем
если бы ты знал их тысячи.
Место это он получил чрез мужа сестры Анны, Алексея Александровича Каренина, занимавшего
одно из важнейших мест в министерстве, к которому принадлежало присутствие;
но если бы Каренин
не назначил своего шурина на это место, то чрез сотню других лиц, братьев, сестер, родных, двоюродных, дядей, теток, Стива Облонский получил
бы это место или другое подобное, тысяч в шесть жалованья, которые ему были нужны, так как дела его, несмотря на достаточное состояние жены, были расстроены.
— Ах,
не слушал
бы! — мрачно проговорил князь, вставая с кресла и как
бы желая уйти,
но останавливаясь в дверях. — Законы есть, матушка, и
если ты уж вызвала меня на это, то я тебе скажу, кто виноват во всем: ты и ты,
одна ты. Законы против таких молодчиков всегда были и есть! Да-с,
если бы не было того, чего
не должно было быть, я — старик,
но я
бы поставил его на барьер, этого франта. Да, а теперь и лечите, возите к себе этих шарлатанов.
Можно просидеть несколько часов, поджав ноги в
одном и том же положении,
если знаешь, что ничто
не помешает переменить положение;
но если человек знает, что он должен сидеть так с поджатыми ногами, то сделаются судороги, ноги будут дергаться и тискаться в то место, куда
бы он хотел вытянуть их.
Если бы слушался я
одной своей охоты, то непременно и во всей подробности стал
бы описывать свидания молодых людей, возрастающую взаимную склонность и доверчивость, занятия, разговоры;
но знаю, что большая часть моих читателей
не разделила
бы со мною моего удовольствия.
— Вам было странно, — продолжал он, — что я
не требовал удовлетворения от этого пьяного сумасброда Р***. Вы согласитесь, что, имея право выбрать оружие, жизнь его была в моих руках, а моя почти безопасна: я мог
бы приписать умеренность
одному моему великодушию,
но не хочу лгать.
Если б я мог наказать Р***,
не подвергая вовсе моей жизни, то я б ни за что
не простил его.
У англичан сначала
не было положительной войны с кафрами,
но между тем происходили беспрестанные стычки. Может быть, англичане успели
бы в самом начале прекратить их,
если б они в переговорах имели дело со всеми или по крайней мере со многими главнейшими племенами;
но они сделали ошибку, обратясь в сношениях своих к предводителям
одного главного племени, Гаики.
Сегодня мы ушли и вот качаемся теперь в Тихом океане;
но если б и остались здесь, едва ли
бы я собрался на берег.
Одна природа да животная, хотя и своеобразная, жизнь,
не наполнят человека,
не поглотят внимания: остается большая пустота. Для того даже, чтобы испытывать глубже новое,
не похожее ни на что свое, нужно, чтоб тут же рядом, для сравнения, была параллель другой, развитой жизни.
Правительство знает это,
но, по крайней памяти, боится, что христианская вера вредна для их законов и властей. Пусть
бы оно решило теперь, что это вздор и что необходимо опять сдружиться с чужестранцами. Да как? Кто начнет и предложит? Члены верховного совета? — Сиогун велит им распороть себе брюхо. Сиогун? — Верховный совет предложит ему уступить место другому. Микадо
не предложит, а
если бы и вздумал, так сиогун
не сошьет ему нового халата и даст два дня сряду обедать на
одной и той же посуде.
Когда огурцы растут в парниках, где ветра нет, тогда люди сами срывают
один цветок и накладывают на другой, чтобы цветовая пыль попала на плодовой цветок и была
бы завязь. Пчелы и другие насекомые иногда переносят на лапках пыль с цветка на цветок,
но больше всего пыль эту переносит ветер.
Если бы не было ветра, половина растений была
бы без семени.
— Выпустил, правда твоя;
но выпустил черт. Погляди, вместо него бревно заковано в железо. Сделал же Бог так, что черт
не боится козачьих лап!
Если бы только думу об этом держал в голове хоть
один из моих козаков и я
бы узнал… я
бы и казни ему
не нашел!
Но ни
один из прохожих и проезжих
не знал, чего ей стоило упросить отца взять с собою, который и душою рад
бы был это сделать прежде,
если бы не злая мачеха, выучившаяся держать его в руках так же ловко, как он вожжи своей старой кобылы, тащившейся, за долгое служение, теперь на продажу.
Он
бы, без всякого сомнения, решился на последнее,
если бы был
один,
но теперь обоим
не так скучно и страшно идти темною ночью, да и
не хотелось-таки показаться перед другими ленивым или трусливым.
И все мертвецы вскочили в пропасть, подхватили мертвеца и вонзили в него свои зубы. Еще
один, всех выше, всех страшнее, хотел подняться из земли;
но не мог,
не в силах был этого сделать, так велик вырос он в земле; а
если бы поднялся, то опрокинул
бы и Карпат, и Седмиградскую и Турецкую землю; немного только подвинулся он, и пошло от того трясение по всей земле. И много поопрокидывалось везде хат. И много задавило народу.
— Как я рад, что вы пришли, Карамазов! — воскликнул он, протягивая Алеше руку. — Здесь ужасно. Право, тяжело смотреть. Снегирев
не пьян, мы знаем наверно, что он ничего сегодня
не пил, а как будто пьян… Я тверд всегда,
но это ужасно. Карамазов,
если не задержу вас,
один бы только еще вопрос, прежде чем вы войдете?
Илюша же и говорить
не мог. Он смотрел на Колю своими большими и как-то ужасно выкатившимися глазами, с раскрытым ртом и побледнев как полотно. И
если бы только знал
не подозревавший ничего Красоткин, как мучительно и убийственно могла влиять такая минута на здоровье больного мальчика, то ни за что
бы не решился выкинуть такую штуку, какую выкинул.
Но в комнате понимал это, может быть, лишь
один Алеша. Что же до штабс-капитана, то он весь как
бы обратился в самого маленького мальчика.
— Да
если б и теперь был
один лишь церковно-общественный суд, то и теперь
бы церковь
не посылала на каторгу или на смертную казнь. Преступление и взгляд на него должны
бы были несомненно тогда измениться, конечно мало-помалу,
не вдруг и
не сейчас,
но, однако, довольно скоро… — спокойно и
не смигнув глазом произнес Иван Федорович.
— О,
если вы разумели деньги, то у меня их нет. У меня теперь совсем нет денег, Дмитрий Федорович, я как раз воюю теперь с моим управляющим и сама на днях заняла пятьсот рублей у Миусова. Нет, нет, денег у меня нет. И знаете, Дмитрий Федорович,
если б у меня даже и были, я
бы вам
не дала. Во-первых, я никому
не даю взаймы. Дать взаймы значит поссориться.
Но вам, вам я особенно
бы не дала, любя вас,
не дала
бы, чтобы спасти вас,
не дала
бы, потому что вам нужно только
одно: прииски, прииски и прииски!..
Лицо его было
бы и приятным,
если бы не глаза его, сами по себе большие и невыразительные,
но до редкости близко
один от другого поставленные, так что их разделяла всего только
одна тонкая косточка его продолговатого тонкого носа.
Мало того:
если даже период этот и никогда
не наступит,
но так как Бога и бессмертия все-таки нет, то новому человеку позволительно стать человеко-богом, даже хотя
бы одному в целом мире, и, уж конечно, в новом чине, с легким сердцем перескочить всякую прежнюю нравственную преграду прежнего раба-человека,
если оно понадобится.
Но у этого идиота промелькнуло
одно весьма и весьма любопытное замечание, сделавшее
бы честь и поумнее его наблюдателю, вот почему даже я об этом и заговорил: «
Если есть, — сказал он мне, — который из сыновей более похожий на Федора Павловича по характеру, так это он, Иван Федорович!» На этом замечании я прерываю начатую характеристику,
не считая деликатным продолжать далее.
— Ну, господа, теперь ваш, ваш вполне. И…
если б только
не все эти мелочи, то мы
бы сейчас же и сговорились. Я опять про мелочи. Я ваш, господа,
но, клянусь, нужно взаимное доверие — ваше ко мне и мое к вам, — иначе мы никогда
не покончим. Для вас же говорю. К делу, господа, к делу, и, главное,
не ройтесь вы так в душе моей,
не терзайте ее пустяками, а спрашивайте
одно только дело и факты, и я вас сейчас же удовлетворю. А мелочи к черту!
Алеша проговорил это в неудержимом порыве сердца. Ему надо было высказаться, и он обратился к Ракитину.
Если б
не было Ракитина, он стал
бы восклицать
один.
Но Ракитин поглядел насмешливо, и Алеша вдруг остановился.
Петр Ильич вежливо,
но настоятельно попросил ее доложить барыне, что вот, дескать, пришел здешний
один чиновник, Перхотин, по особому делу, и
если б
не важное такое дело, то и
не посмел
бы прийти — «именно, именно в этих словах доложите», — попросил он девушку.
Возражение это имело
бы значение,
если бы было доказано, что наказание уменьшает преступления, исправляет преступников;
но когда доказано совершенно обратное, и явно, что
не во власти
одних людей исправлять других, то единственное разумное, что вы можете сделать, это то, чтобы перестать делать то, что
не только бесполезно,
но вредно и, кроме того, безнравственно и жестоко.
— Правда, в неделю раза два-три: это
не часто и
не могло
бы надоесть: напротив, —
если б делалось без намерения, а так само собой.
Но это все делается с умыслом: в каждом вашем взгляде и шаге я вижу
одно — неотступное желание
не давать мне покоя, посягать на каждый мой взгляд, слово, даже на мои мысли… По какому праву, позвольте вас спросить?
— Да, это прекрасно,
но, однако, этого мало:
один вид,
один берег, горы, лес — все это прискучило
бы,
если б это
не было населено чем-нибудь живым, что вызывало и делило
бы эту симпатию.
— Я
бы не смел останавливать вас, — заметил он, —
но один врач — он живет в Дюссельдорфе, что близ Рейна… я забыл его фамилию — теперь я читаю его книгу и,
если угодно, могу доставить вам… Он предлагает отменные гигиенические правила… Он советует…
Если бы вы и он, оба, или хоть
один из вас, были люди
не развитые,
не деликатные или дурные, оно развилось
бы в обыкновенную свою форму — вражда между мужем и женою, вы
бы грызлись между собою,
если бы оба были дурны, или
один из вас грыз
бы другого, а другой был
бы сгрызаем, — во всяком случае, была
бы семейная каторга, которою мы и любуемся в большей части супружеств; она, конечно,
не помешала
бы развиться и любви к другому,
но главная штука была
бы в ней, в каторге, в грызении друг друга.
Если бы она попрежнему жила больше
одна, думала
одна, вероятно,
не так скоро прояснилось
бы это;
но ведь теперь она постоянно с мужем, они все думают вместе, и мысль о нем примешана ко всем ее мыслям.
Но если он держал себя
не хуже прежнего, то глаза, которые смотрели на него, были расположены замечать многое, чего и
не могли
бы видеть никакие другие глава, — да, никакие другие
не могли
бы заметить: сам Лопухов, которого Марья Алексевна признала рожденным идти по откупной части, удивлялся непринужденности, которая ни на
один миг
не изменила Кирсанову, и получал как теоретик большое удовольствие от наблюдений, против воли заинтересовавших его психологическою замечательностью этого явления с научной точки зрения.
Если бы я говорил это, Ты знал
бы то: Ты знаешь, что во мне,
но я
не знаю, что в Тебе, ибо Ты
один вполне знающий тайны.
«Это было
бы то же самое, как
если бы двое людей обитали
бы в
одном и том же прекрасном доме, причем
один порицал
бы его устройство и строителя и тем
не менее оставался
бы жить в нем, другой же, напротив,
не порицал
бы,
но объяснял, что строитель весьма искусно его соорудил,
но ожидает при этом, когда придет время, в которое он выйдет из него и
не будет нуждаться в доме…
Однако мыслительская работа Беме опознается
не столько по таким глухим признаниям, сколько по общему плану его трактатов, очень и очень
не непосредственных,
но носящих в своем построении следы напряженной умственной работы.], и,
если бы из его сочинений сохранилась лишь
одна «Аврора», его первый трактат, имеющий печать свежести и непосредственности «вдохновения», и наиболее чуждый притязаний на систему, то можно было
бы, пожалуй,
не заметить
одной из основных черт творчества Беме, с большой тонкостью подмеченной Шеллингом, это… его рационализма.
Я ездил везде по округе и спрашивал про Бульку,
но не мог узнать, куда он делся и как он издох.
Если бы он бегал и кусал, как делают бешеные собаки, то я
бы услыхал про него. А верно, он забежал куда-нибудь в глушь и
один умер там. Охотники говорят, что когда с умной собакой сделается стечка, то она убегает в поля или леса и там ищет травы, какой ей нужно, вываливается по росам и сама лечится. Видно, Булька
не мог вылечиться. Он
не вернулся и пропал.
— Знаете ли что, — сказал он вдруг, как
бы удивляясь сам новой мысли, —
не только
одним разумом нельзя дойти до разумного духа, развивающегося в природе,
но не дойдешь до того, чтобы понять природу иначе, как простое, беспрерывное брожение,
не имеющее цели, и которое может и продолжаться, и остановиться. А
если это так, то вы
не докажете и того, что история
не оборвется завтра,
не погибнет с родом человеческим, с планетой.
«Вчера, — пишет она, — была у меня Эмилия, вот что она сказала: „
Если б я услышала, что ты умерла, я
бы с радостью перекрестилась и поблагодарила
бы бога“. Она права во многом,
но не совсем, душа ее, живущая
одним горем, поняла вполне страдания моей души,
но блаженство, которым наполняет ее любовь, едва ли ей доступно».